Для меня, конечно, была большая радость в чем-либо помочь Святейшему, а потому я попро­сил благословения сразу же приступить к делу. В тот же день после обеда в патриархии я взял де­журную машину и поехал сначала в храм Пророка Илии, что в Обыденном переулке, встретился с ду­ховной дочерью отца Владимира, которую я по­просил сопровождать меня, ибо адреса той жерт­вовательницы я не знал. Получив благословение у отца Владимира, который, кстати, являлся и моим духовным отцом и был в курсе дела, мы отправи­лись за город.

В те дни стояло «бабье лето». Проехаться в это время по Подмосковью, значит полюбоваться див­ной красотой осенней природы. Было солнечно, и пожелтевшая листва бурных подмосковных лесов золотом встречала нашу машину. Добрались мы быстро, так как был воскресный день, и дорога была свободна от тяжелого грузового транспорта. Скоро мы были уже в районе станции Удельная, где и проживала та женщина. От станции мы по­катили по дачным улицам, на которых играло мно­го детей. Моя провожатая не очень хорошо помни­ла дорогу и адрес, а потому нам пришлось немно­го поколесить по этому району. Наконец мы оказа­лись перед большим деревянным домом с обширным садовым участком. Было часов 5 вечера. Вый­дя из машины, я с удовольствием вдохнул аромат­ный воздух и огляделся вокруг «Дивны дела Твои, Господи...» — только и можно было что сказать. Деревья утопали в золоте и сквозь них пробивало теплое осеннее солнышко.

Я заметил, что моя спутница несколько смуще­на. Она попросила меня немного погулять на ули­це или в саду, так как хотя ее знакомая и говорила о намерении подарить икону Патриарху, но навряд ли ждет нас сегодня, и что с иконой этой ей рас­статься будет не совсем легко, ибо образ этот, намоленный столетиями, одно время был драгоцен­ной семейной реликвией каких-то дворян и перед ним обязательно совершались службы и молебны с акафистом. В настоящий момент это одна из лю­бимых икон этой женщины. «Ее надо подготовить к вашему приходу», — сказала моя спутница.

Признаюсь, я был настроен в этот момент да­леко не скромно. «Выполняю личную просьбу Пат­риарха, — зудило у меня в голове, — а здесь еще может и не отдадут икону, зря беспокоили, будет неприятность в патриархии». Но с другой стороны, я был даже рад подольше задержаться здесь и на­сладиться красотой дачного Подмосковья. Я, ко­нечно, вежливо согласился и пошел гулять по саду, увешанному спелыми яблоками и имеющему осо­бый аромат от поздних цветов, которых было ве­ликое множество. В саду был беспорядок: валялся старый велосипед, корыто с прогнившим дном, ка­кие-то доски попадались под ноги, а в углу сада выскочила из конуры и залилась на меня лаем дворняжка. Но она была на цепи, это позволило мне спокойно прогуливаться. Правда, я заметил, что на лай обратили внимание жильцы и в окнах дома, а их было около шести с одной стороны, стали появляться любопытные лица. Они явно с ве­ликой любознательностью рассматривали незвано­го гостя, приехавшего на черной «Волге» с москов­ским номером и изучающего их приусадебный участок.

Так продолжалось минут двадцать. Позже я понял, что этот большой дом принадлежит не­скольким хозяевам, чем и можно было объяснить беспорядок на дворе. Двор не был разделен, а был общим, что и позволяло потихоньку захламлять его старыми вещами. К той двери в противопо­ложном конце дома, куда скрылась моя провожатая, вела узенькая, заросшая зеленью, неровная тропинка.

Я еще немного подождал и уж было направил­ся к той самой двери незваным гостем, как она открылась, и моя спутница дала мне знак войти. Я вошел по скрипевшей старой лестнице в совер­шенно темный коридорчик, где пахло керосином и сыростью, а оттуда попал в узенькую комнатку с одним окном. Здесь тоже было не очень-то светло — окно было засижено мухами, а на подоконнике стояло много каких-то предметов, которые загора­живали свет. Когда я огляделся, то увидел, что комната очень маленькая. Слева от окна стоял стол, а на нем и над ним находилось множество икон. Они были самые различные, но все довольно простые и обветшалые. И лишь только в центре стола стоял большой образ Казанской Божией Ма­тери. Его невозможно было не заметить, а потому я сразу же обратил на него внимание, даже забыв поздороваться с хозяйкой.

Я не знаток икон, а потому не пытался опреде­лить древность и ценность этой иконы. Скажу только одно, что она была в прекрасном состоя­нии. Большая серебряная риза отливала старинной какой-то особой эмалью, на которой была написа­на история этой иконы, и большими аметистами. Венчик весь был выложен из горного хрусталя. Образ был в большом киоте размером примерно сантиметров восемьдесят на шестьдесят. Перед ним горела старинная лампада. Когда же я наконец увидел хозяйку этой комнаты и поздоровался, то был несколько удивлен. Ею оказалась древняя, сгорбленная старушка лет восьмидесяти, а то и больше. В полумраке комнаты я и не разглядел, как она одета, но помнится мне, что меня порази­ла бедность обстановки и невзрачность обитатель­ницы этого жилья.

Моя спутница стала представлять меня старуш­ке, но той было явно не до меня. Постепенно я привык к обстановке и все внимание обратил на старушку. Моя спутница все пыталась убедить ее, что такую икону ей держать опасно, что из-за нее мо­гут ограбить и убить, и что-то в этом духе. Но ста­рушка, как я видел, не слушала ее. Вообще для нее в тот момент в комнате как будто никого не было, а была лишь она да Богоматерь. Да, именно Сама Богоматерь, ибо я видел, как она разговаривала с иконой, — как с живым человеком. На глазах ее были слезы, которые она смахивала своей жилис­той ссохшейся рукой, а сама постоянно смотрела на образ и говорила самые простые фразы.

Из ее слов я понял, что она прощается с ико­ной, как с живым человеком. «Милая моя, Матерь Божья, — говорила она, — не оставляй меня одну. Как же я буду без Тебя-то?» Слова ее прерывались глубокими вздохами, и она постоянно клала перед иконой земные поклоны. «Дай я Тебя вытру, а то как же Ты пыльная пойдешь», — говорила старуш­ка и протирала икону и киот чистой тряпочкой. Потом она достала из какого-то сундука чистое бе­лое полотенце и стала укрывать образ. Слова, кото­рые она обращала к иконе, были настолько пропи­таны теплом и лаской, что я был поражен и молча наблюдал за всем происходящим. Старушка от­дельно завернула старинную лампаду и отдала ее мне.

Но вот икона была обернута полотенцем, я по­мог старушке в этом, ибо икона была громоздкая. Я аккуратно хотел было взять образ, но в этот мо­мент старушка как-то особо ревниво отстранила меня. «Нет-нет», — сказала она. «Но ведь она же тяжелая», — возразил я, недоумевая, неужели эта ветхая бабуля думает сама нести образ.

И в этот момент я услышал такое, чего нико­гда не ожидал. Старушка, как бы прочтя мои мыс­ли, с укором взглянула на меня и сказала: «Да нешто я смею? Богородица Сама пойдет, а я уж толь­ко провожу Ее до калитки... Она вперед, а я, греш­ная, за Ней, стопочка в стопочку. Нешто я смею Ее носить?» — с укором повторила она, глядя на меня. В этот момент она с легкостью взяла огромный об­раз, который почти закрыл ее всю, и легко, тихонько пошла по темному коридору, по шаткой лест­нице на улицу. Я был поражен, ведь икону-то я пы­тался поднимать и знал, насколько она тяжела. А старушка тем временем тихонько ступала по узкой тропинке под окнами, благоговейно держа образ на вытянутых руках.

Так она совершенно спокойно донесла икону до машины, где я помог ей поставить образ на зад­нее сиденье. «Дай я Тебя хоть последний раз поце­лую», — сказала старушка и стала класть на улице у машины земные поклоны.

В тот момент я переживал особые чувства. Яс­ного отчета себе я дать не мог, как эта чуть живая старушка пронесла такую тяжесть через весь сад, по такой тропинке, где и просто-то ходить опасно: мусор хрустит под ногами, того и гляди за что-ни­будь зацепишься. И в тоже время у меня, как коло­кол, до сих пор звучат ее слова: «Да нешто я могу Ее нести? Богородица Сама пойдет, а уж я за Ней, стопочка в стопочку...» Произошло ли чудо на моих глазах, я не знаю, но я ясно чувствовал, что приобщился за какие-то десять минут к великой благодати, которая выражалась в предельно про­стой, но твердой вере и любви этой сгорбленной старушки. Я вырос в религиозной семье, с детства меня окружали иконы и молитвы, но такой любви к Первообразу, такой непосредственной беседы с Царицей Небесной я никогда не мог бы себе пред­ставить, и это тронуло меня до глубины души.

Старушка так и осталась стоять у калитки сада, смахивая рукой набежавшие слезы, пока наша ма­шина не скрылась за поворотом.

Лишь постепенно я пришел в себя и ясно по­нял, что Господь сподобил меня приобщиться к ве­ликой благодатной силе нашего народа, которой является его вера. И это не было случайностью, ибо я только что начал заниматься в семинарии, где так часто суммой богословских знаний измеря­ется духовная зрелость человека. В тот момент я опытно познал, что с Горним миром можно очень просто связаться, имея чистое сердце и крепкую веру. Хотя я и был только наблюдателем всего описанного, но я с полной уверенностью могу и сейчас сказать, что старушка поклонялась и лобы­зала не доску и краски, покрытые драгоценной ри­зой, а перед ней предстояла Сама Владычица, наша Богородица, присутствие Которой я чувствовал, но по своей греховности и духовной слепоте не ося­зал вполне четко и ясно.

Те минуты я прожил как в завороженном со­стоянии. Как часто сейчас приходится мне наблю­дать, когда люди смотрят на икону и видят в ней только краски. Они тратят огромные деньги, чтобы приобрести икону как уникальную вещь старины. Бедные, как они несчастны. Ведь это идолопоклонство. Благодарю Бога, что Он сподобил меня увидеть истинное, живое поклонение Первообразу.

Икона Казанской Богоматери была передана мной Святейшему Патриарху с записочкой, в коей написаны были имена для молитвенного поминовения последних обладателей этого образа. После незначительной реставрации ризы и живописи, образ был помещен в одном из центральных залов Патриархии, где и находится по сей день.

1978 г.